Максим тоже молчал. Он видел дрожь, которая пробегала по телу Марго. Нет, она, конечно, умела играть – но не теперь, ведь Ефим вырастил и ее. Конечно же, ей сейчас тяжело, как никому. Он хотел подойти к ней и обнять за плечи, но не мог. Что-то мешало ему, будто невидимый барьер заслонил дорогу. Он слышал ее прерывистое дыхание, видел руки в перчатках, которыми она обняла себя, видел клочок бумаги, что она сжимала в ладони, и понимал, как трудно ей сейчас. Еще он чувствовал пустоту: теперь, когда Ефима не стало, последняя связь с Калугой была утеряна. Перед глазами проносились, будто записанные на пленку, кадры его детства: как он, в очередной раз разодрал коленку и бежал к Ефиму, чтобы тот обработал рану и не рассказывал отцу. Леонид Степанович всегда ругал сына: «Ты князь или босоногий крестьянин?!» - любил он говорить. А между тем, детство не делало различий между князьями и крепостными: они вместе строили плоты и играли в моряков, вместе расшибали колени и плакали, вместе кричали, когда к кому-то присасывалась пиявка. Максим улыбнулся уголком губ, и в его глазу блеснула вода. Нет, он так и не смог уронить эту слезу, видимо то время, когда он еще умел плакать, прошло безвозвратно. Это время называлось – детство, и его последней нитью к прошлому был Ефим. Максим не хотел больше ничего слышать: он развернулся и вышел из комнаты

-------) спальня